Солнечным и теплым днем мы приехали в небольшой тихий городок Закар­патья - Берегово. Своеобразие и красочность истории его жителей, необычайного говора требует нескольких отдельных страниц, но у нас другие цели, другие за­дачи.

Итак, Берегово, - один из венгерских городов Закарпатья. И в этом городе живет удивительный человек, встреча с которым незабываема.

Юлий Пинхасович Рихтер - маленький, немного ограниченный в движениях человек (тяжко поражены суставы) - старожил среди еврейского населения города и района, человек с активной жизненной позицией, горячим сердцем и удивительной способностью увлеченно рассказывать о своей жизни.

Я слушала его рассказ и жалела, что на бумагу не получится передать всю палитру оттенков его говора, эмоциональную насыщенность пауз, глубину боли пережитого и огромную волю к жизни, чему нужно учиться каждому еврею, мо­лодому и не очень!

 Дюси-бачи - так по-венгерски звучит почтительное обращение к старшему (бачи - дядя). Вот как звучит из его уст повествование о евреях города Берегово:

 «Что я могу рассказать о береговских евреях и связанных с ними моей судьбой? Когда появились евреи в Берегове - не могу сказать, потому что те, кто помнили об этом или знали из рассказов старших, пропали в концлагерях, а те, кто вернулся, были двадцати-, тридцати-, сорокалетними и не помнили об этом.

У нас есть синагога, которая построена не менее 100 лет назад, но точно ска­зать нельзя, поиски каких-либо документом об этих постройках, как и о еврейской общине, не увенчались успехом. Скорее всего, архивы либо уничтожены, либо вывезены в Венгрию. Теперь на территории синагоги установлена памятная доска в честь погибших в концлагерях евреях, но архитектуру синагоги узнать нельзя, и восстановить все, наверное, не удастся. О береговских евреях я могу рассказать то, что я помню с детства, то, что рассказывал мне отец, то, что я пережил. Когда я родился, здесь была Чехословацкая республика, а Закарпатье называлось Под-карпатской Русью. Государство было демократическим - одна из самых развитых демократий в Европе. Мы были недовольны большими налогами, своеобразной занозой был еврейский вопрос, но открытого антисемитизма мы не чувствовали. Более того, на праздник Рош-а-Шана и день Йом Кипур озле синагоги дежурил поли­цейский, чтобы не было провокаций против евреев. Только позднее мы поняли, как продуманно велась политика властей к евреям. В Берегове были народные школы. Учился на чешском языке, дома говорили на немецком языке (может быть, он и спас нас позже), на улице - на венгерском, так что я с детства знал хорошо три языка. Еврейская община имела свое здание, и там была начальная школа для еврейских детей. Не для того, чтобы отделить детей евреев от других, а чтобы дети не ходили в школу в субботу, чтобы не нарушать святость субботы. И получалось, что мы имели 2 свободных дня - евреи соблюдали субботу, а христиане-учителя в чешской школе - воскресенье. На идиш говорили в хэдере, и Пятикнижие Моше переводили с иврит на идиш. Мы должны были бы выучить иврит, но фактически просто автоматически, примитивно заучивали тексты молитв. Прошло уже мно­го лет, и я почти полностью забыл иврит. В Берегове было еще 2 си­нагоги и много молельных домов, много было хэдеров, и не обяза­тельно при синагогах. Богатые евреи давали деньги меламеду, и он частным образом учил детей. Но была и общественная школа для бедных детей, и еврейская община платила меламеду за то, чтобы каждый ребенок учился. Эти школы назывались «Тамэ Тоер», и учили здесь на иврите.

Однажды был такой случай. В центре города есть такое большое 2-х этажное здание королевского суда. А в нем - большой красивый зал, в котором на праздники выступали дети из разных школ. Нас учили учительницы петь, там был барабанщик, и мы пели песенку «Мы мали музиканти, умеем пекне грать»(чешская песенка: « Мы маленькие музыканты, умеем хорошо играть»). И один мальчик сказал мне «смрадий жид» (вонючий жид). Я не понял, что это такое и пошел спросить у учительницы.Но она сказала, что объяснит мне позже. Это было очень обидно и неприятно.

Позже, когда Гитлер и Муссолини подписали в Вене договор, и Трансильвания, Кошице, северные районы Юго­славии, Закарпатье отошли к Венгрии, и к нам пришли венг­ры, мы поняли, что такое демократические законы Чехии. В чешское время мы очень ждали венгров, но потом сразу поняли - это не то. Сразу появились еврейские законы, ограничилась свобода жизни и труда евреев, детей не при­нимали в гимназию, в средние учебные заведения на 100 поступающих принимали только 6 евреев. Я учился вместе с другими детьми в венгерской школе. Теперь учились все дни, кроме четверга. В четверг еврейские дети убирали двор, мыли и чистили все, что им приказывали, а нееврейские дети занимались военной подготовкой. Это было явное унижение для всех евреев.

В Закарпатье было тогда около 80-ти тысяч евреев. Может, я не знаю точную цифру. В Берегове в 1944 году было 18 тысяч жителей и из них 6 тысяч евреев. Значит, одна треть населения. Среди них небольшая часть были бога­тые люди - адвокаты, врачи, коммерческие деятели, люди, которые имели торговлю, мельницы, земледельческие хозяйства, кирпичные заводы и т.д. Но большая часть -были бедные люди, ремесленники. Антисемиты говорили обо всех вместе: «Ты еврей -у тебя даже под кожей деньги». В пятницу многие ходили просить милостыню, и мы всегда имели для них мелкие деньги, какую-то одежду».

Два детских воспоминания не дают покоя Дюси-бачи, когда он говорит о них, слезы на глазах, сильнее бьется сердце: бедного, плохо одетого мальчика посадили за одну парту с Дюсиком, и, придя домой, Дюси отказался идти в школу из-за того, что от соседа плохо пахло. И сегодня Дюси-бачи помнит фамилию этого мальчика, так как считает себя виноватым в своей детской бестактности. Он уверен, что этот бедный мальчик, как и тысячи других бедняков, не вернулся из концлагерей.

И еще. Вспоминает о еврейском сапожнике, который жил с большой семьей в одной комнате, где была и мастерская, и кухня, и спальня, и детская. И, потрясен­ный детскими впечатлениями от нищеты и безысходности, видел Дюси радость сапожника, когда отец мальчика уплатил ему деньги, на которые он тут же купил необходимое семье и отдал долги. С горечью говорит Дюси-бачи, что сапожник опять остался без денег, а таких людей в Берегове было немало.

 «У родителей были очень большие семьи. У отца 6 братьев и сестер, у мамы - 7. Но я у родителей был один, очень долгожданный.

 Я перескакиваю немного. Значит, 6 тысяч евреев в городе, 2 тысячи в селах. Когда пришли венгры, они убедили немцев, что сами справятся с евреями. Как тяжело ни жилось, но главное у евреев - семья вместе. А в 1944 году организова­ли Юденрат, который состоял из авторитетных евреев, и стали составлять списки, куда переписали всех от мала до велика, объясняя, что это нужно для получения хлебной карточки.

 Мужчин от 20 до 50 лет забрали в венгерскую армию, в рабочий батальон, сохранили им гражданскую одежду, дали армейскую шапку и желтый бант. Из таких батальонов почти никто не вернулся. Потом говорили: «Почему евреи пошли так, без сопротивления, подчинялись всему?» - но семья осталась - жен­щины, старики, дети. Мужчин работоспособных не было. Как можно было сопро­тивляться? Главное, что осталась семья.

 Я снова перескочил немного. 1941 год. Тогда венгры стали требовать от евреев документы о рождении и национальности. Береговские евреи могли подтвердить, что они местные, но было в Берегово много евреев из Польши, Галиции, Лемберга, Черновиц, Румынии (мараморошские евреи), которые приехали в 1910, 1920,1930 годах и не могли достать документы, ведь они бежали от погромов. Их судьба была решена. Всех собрали и отправили на Западную Украину (Каменец-Подольск) и расстреляли. Нам было это очень тяжело видеть, там были и мои друзья, и соседи с улицы. Мы со слезами прощались. Но все равно в душе думали, что с нами такого не случится, мы венгерские евреи, нас не тронут. Не было у нас ясного представ­ления, что здесь идет машина массового уничтожения.

 И вот 1944 год. Выселили нас на кирпичный завод - до 8 тысяч человек. Март, апрель жили в гетто. В антисанитарных условиях, но не голодали, а в мае началась депортация. На кирпичном заводе была железная дорога. Подгоняли вагоны и по 80 человек грузили в вагон. Так ушло 3 транспорта. Наша семья ушла во втором транспорте. Отправили всех в Освенцим. Мы когда приехали, то даже не поняли, куда мы попали. Нам го¬ворили, что едем в Кечкемет, в Венгрию, собирать абрикосы. Но когда поехали в сторону Словакии, через маленькое окно мы могли видеть это, мы поняли, что едем не туда. Приехали в Освенцим - охрана, собаки, колючая проволока, лампы, бараки, играют дети, женщины в полосатой одежде убирают. Мы не поняли, где мы.

Семья держалась вместе, и это было главное. Но мы поняли, что попали в плохое место. У СС на воротниках была «мертвая голова» (череп). Родители были рядом, и мама говорила, что имеет деньги и меня будет спасать. Нас стали разъединять. Надо было идти работать. Сестра отца спросила: «Фар вус?», и старший заключенный ответил ей: «Зе фрейг шалес». Нас разъединили, и в последнюю минуту меня что-то толкнуло: «Мама, идем работать!». Я отскочил к мужчи­нам, а мама к женщинам. Мы даже не успели попрощаться. А папа остался со стариками. И через час его уже не стало. А мы пошли работать. Но так мне было страшно, что я всегда был с папой и с мамой, я очень нервничал. И там был один береговский дядя, который знал всю мою семью - Альбергер-бачи, я должен всегда его помнить и его сына, и благодарить его, что он меня поддержал. Нас помыли, переодели, на одеж­де номер, и потом - команда: «Аппель» - строиться. Чтобы считать два-три раза в любую погоду. Были мы в Биркенау, по­тому что Аушвиц был специальный мужской лагерь. Других увезли в Маутхаузен, Бухенвальд и т.д. Заключенные, которые были здесь два, три года, говорили, что нам повезло, что мы жили в семье, нам было хорошо, а они так давно мучаются. И там работает газовая камера. А мы не верили. Но видели, что дышит какая-то труба и идут люди куда-то, а назад не возвращаются. Только на тачках везут какую-то одежду. Но нам не было понятно.

 Потом попали в Аушвиц. Запомнилось, что без конца шел дождь. Шли много километров пешком. Вокруг были собаки. Одна схватила меня за ногу, но Альбергер-бачи меня вырвал, и зубы собаки соскользнули по мокрым штанам и не задели меня. В Освенциме татуировали нас, и мы были там до освобождения.

Вернулись домой. В Праге моя двоюродная сестра ска­зала, что видела маму в лагере и благодаря немецкому языку мама осталась жива. Даже немцы называли ее фрау Рихтер. Когда я вернулся домой, меня встречала моя дорогая мама, с которой я прожил до 1974 года. И только после ее смерти я часто стал вспоминать отца, который любил меня и ушел из жизни, меня спасая. Мои сестры двоюродные не захотели больше быть еврейками. Вышли замуж за чехов и не хотели, чтоб дети были евреями.

Когда мы вернулись, здесь организовали окружной реферат социальной опеки, где была столовая. Через Румынию Джоинт передавал деньги. Заведующий столовой был мой родственник. Он взял меня на работу завскладом и писарем. Составили списки евреев. Вернулось всего около 1100 человек. МГБ интересовалось, откуда деньги на столовую, кто их получает, кто распространяет. Списки эти не сохра­нились. Может быть, кто-то умышленно уничтожил. Пока границы были открыты, из 1100 человек осталось около 600. Потом границы закрыли. Закарпатье стало областью Советской Украины. После смерти Сталина антисемиты говорили, что революцию делали евреи. А весь Запад говорил, что все евреи - коммунисты.

В хрущевско-брежневское время уехало много людей. В наше свободное время, когда Украина стала независимой, много людей уехало, но много и умерло. Из настоящих береговских евреев осталось 6 человек, тех, которые вернулись из лагеря. 

Есть еще восточные евреи, но большая часть их ассимилировалась. А пройдет еще несколько лет и их тоже не будет, потому что молодые евреи даже не думают воспитывать своих детей евреями. Может случиться так, что Берегово станет чис­тым от евреев городом: «Юден райн, юден фрай».

Закончилась наша беседа. Дюси-бачи должен идти за обедом, который, как и многие евреи Берегова, получает по хэсэдской программе питания. Директор сто­ловой Андрей Лавринец, его жена Ева активно участвуют в организации обедов, и Дюси-бачи благодарен им. С большой теплотой рассказывает о патронажной работнице Йолане Филипп, которая заботится о нем (очень внимательно следит, чтобы мы хорошо вытерли ноги, потому что она только что убирала). С большой охотой показывает нам приспособления, с помощью которых облегчает свои движения, и все время подчеркивает, что должен делать все самостоятельно, должен двигаться, в этом его жизненная потребность.

Маленький домик. Окружен старым садом. Вкусно пахнет прелыми яблока­ми и грушами. Мы проходим через зеленый ковер широких листьев белых лилий. И Дюси-бачи говорит, что здесь им хорошо, их посадила мама. А вот на могиле ее они не прижились.

Я слушаю его, и думаю, как тесно переплелись в жизни прошлое и настоящее, как понятно постоянное возвращение к памяти о любимых родителях, живущих в сердце дорогих образах...

 Я провожаю его до синагоги, где с почтением встречают Дюси-бачи и мал, и стар.

Гордый маленький человек, сохранивший честь и достоинство еврея. Как хорошо, что мы можем общаться с вами, набираясь у вас вечной еврейской мудрости, сохранившим еврейскую душу - идишкайт.