Я - Игнат Найбауэр, родился в Капушанах (Чехосло­вакия) в 1924 году.

 Отец, Найбауэр Аврум, был ветеринаром и служил в ар­мейских конюшнях. Он очень любил лошадей и умел за ними ухаживать, лечил их и следил, чтобы в армию поставляли самых породистых и крепких коней.

 У него в семье было шестеро детей. Их звали Герш, Мойше, Бобиндер, Хаскл и Мендл, самый младший (он умер недавно в Израиле).

 Мама была из села Малая Добронь (Ужгородский ра­йон). Дедушка, ее отец, был родом из с.Малая Добронь, там сохранился в 1945 году маленький домик. Один из маминых братьев женился и имел 2 детей, а после возвращения из ла­геря звал маму уехать в Палестину в 1945 году, но мама не согласилась. Он уехал в Кошице, а потом в Израиль и там у него 4 сына. Его имя Прайс Борахеш.

 Нас было шестеро детей: я - старший, Дежи, Мартон, Шаим-Шми, Гермина, Хана-Бетл. Я был самый старший. Помню, однажды папа купил вагон капусты, но, такое еврей­ское счастье, вагон в дороге потерялся и когда он его нашел, капуста уже была несвежая. Отец намучился очень, пока продавал ее, сильно застудился, его парализовало. И потом, в Освенцим, его мы на руках грузили вместе с младшей сестрой в вагон Красного Креста. Больше мы их никогда не видели.

Учились в школе на венгерском языке. Дома была насто­ящая еврейская семья - религиозная семья держалась очень крепко.

Перед Песах перебирали пшеницу по зернышкам, чтобы мука была самая лучшая для мацы.

1938-й год. Бедные семьи не очень трогали. Я подраба­тывал, где мог. Покупал дешево в селах продукты - молоко, масло, яйца, зелень и продавал на базаре, и имел немного прибыли. Мне верили, у нас была одна лошадь и телега. Ле­том гусей кормили, овощи, сено собирали, и я все продавал - масло, молоко, сметану, сыр. Деньги были пеньги - дорогие. В 1942 году был плохой урожай сена, и мы отгоняли стадо в Кишварда Шатрон. Мясо покупал по 40-42 пеньги, а прода­вали по 100. 1 пеньга - 6-7 корон.

О войне знали еще по Польше. А потом в Швиес мама плакала, что война, а мы как-то не боялись.

В 1942 году уже призвали нас в военкомат на комиссию, дали военный билет со значком «Ж» (жидоу). (Еще в 1938 году, когда венгры зашли, первая мобилизация была на Швиес). На румынскую границу должен был идти, в рабочий батальон, но тогда уже евреев 1924 года рождения в рабочие батаьоны не брали.

Было тяжело, карточки получили все. В 1943 году началось уже притесне­ние.

Я все еще работал, торговал. Но полицаи следили за мной, и так вышло, что хозяин Майович очень мало заплатил, а полицейский забрал себе разницу.

В последний день Песах в 1944 году мы отдыхали семьей в селе М. Добронь, еврей Клайн передал и нам, что надо собираться. После обеда собрали в синагоге, обыскивали, забирали золото, девушек обыскивали даже если была непорочной, делали, чтобы и там проверить.

Из-за того, что папу несли на руках, нас в синагогу не вели, и мы в гетто ехали подводой, и так сохранили золото даже до Освенцима.

17 апреля ехали в Ужгород, в гетто на кирпичный завод. Подводы вели кре­стьяне. Жандармы нас сопровождали.

Нас готовили к армии в спортивной школе. Там был солдат, который мог шты­ком колоть, хотел, чтобы была драка. Брата чуть не убил этот солдат.

Охраняли нас полицейские. Где угодно, мы могли найти место для сна - доски от сушки кирпича, навесы. Туалет для всех один.

Apel-plac - первый день - 120 человек. Охраняли нас пожарники, дежурные - 1924 года рождения.

Рабочие команды по 40 человек разгружали машины, грузили и разгружали в лесу снаряды для пушек. Кормили фасолевым супом. Дежурили в гетто. Были по­лицейские в гетто из евреев, носили повязки. Полицейские делали порядок. Были среди еврейских полицейских изверги.

Собрали продукты со всех семей прямо на кухню. Из них готовили пищу.

Еврейский совет был не в гетто, а в городе. Этот совет в гетто не попал, некоторые из них сумели убежать. Был человек, который увозил мертвых. В гет­то молились и в лагере тоже, но между собой, все боялись. Я всех, мою семью и родственников, обеспечивал продуктами. Шесть недель были в гетто, а потом на вокзал, погружали в вагоны, даже дали бутылку 10 литров на вагон - 70-80 человек, до Освенцима даже вещи разрешили оставить. Ехали на Кошице, там снова все хотели забирать мадяры, но немцам все равно все отдали. Дали воду. В Освенциме с дня до ночи не открывали вагон. Папа был в вагоне Красного Креста, их сразу отправили в крематорий.

Сортировка, дезинфекция, стригли, в Биркенау татуировали. Братья держались вместе, номера были подряд.

Были на нарах, кушали ужасную бурду. Дядя нас заставлял кушать. Дядя нас поддерживал. Он работал сапожником. В рабочий лагерь Буно Мондлац, в июне, пешком шли. Посадили нас на apel-plac, нашивки сделали. Боялись смеяться, был немец страшный, плеткой забил парня. Работал на заводе, грузили уголь, потом в палатке жили, 2-3 месяца, потом загружали шпалы, рельсы в вагоны. Брат упросил, перевели нас в молодежный блок. Берлинский еврей помогал нам. Хорошо рабо­тали, смазывали болты и гайки для рельсов. Кормили 3 раза. Потом октябрь месяц -  барак, где жила кабельная команда. Очень тяжелая работа. Укладывали кабель и укрывали землей на территории завода. Ужасно было трудно. Потом водопроводные трубы. Кормили более или менее. В пятницу была вечером манка жидкая.

 На apel-plac проверяли, барак проверяли. От цемента, когда надо было грузить, закрывались бумажными кулями. Воши искали и уничтожали. Били на plac, на работе тоже.

 Каждое второе воскресенье был выходной. Если попа­дал в другую команду, были ужасные издевательства. Когда начали бомбить, стало ужасно страшно. Спас меня один человек от бомбежки. Это был август - сентябрь 1944 года. До 18 января были на заводе. Мы карбид мололи, труба была большая и по ней всегда бомбили. Два француза всегда нас поддерживали, приносили песок, и это был саботаж.

 Бомбили русские ночью. Побеги были, но евреи не убе­гали, боялись. Документы в Биркенау забрали. Музыканты играли, когда мы шли на работу и назад. Оркестр играл марш.

На Новый год дали компот сладкий. Для обслуживания привозили женщин. Потом шли пешком в Гляйбиц. Расстре­ливали по дороге. На мельницу зашли, оттуда выходили не все, так мельницу подожгли.

Братья были вместе, но то один терялся, то второй. Кто мог, в барак протискивался, а кто нет, на земле спал. После бараков Гляйбиц кушать не давали. Потом в вагоны погрузили, в Дору. Открытые плат­формы - январь. Зашли в лагерь. По дороге встретил брата, его везли в больничный ба­рак. Брат умер на второй день. Кругом лес, а в горе завод - Фау. Штольни были в горе.

В барак пришел уже без хлеба, который запас в больнице. Лежали на цементе, не было нар. Лежали там до 2 марта. 40 человек пошли на работу, пешком 7-8 км. Строили узкоколейку.

 Над лагерем летали американцы, в Фи-де - лагерь собрали из трех лагерей. Филиал Доры.

На нарах сетки - для одного человека, а втискивали 3-4 человека. Завалились нары и много погибли. Крематорий маленький был на территории.

Перешел к больным, порядки наводи­ли, на кухне, кто-то убирал мертвых. Потом снова строиться и в вагоны, направили куда-то на заводскую территорию. Потом на станцию снова, погрузили в вагоны - трое суток не открывали. Потом вывели в лес. И там, в темноте, стрельба, я упал, потерял сознание, пуля попала в ногу. Когда пришел в себя, лежал в яме, вокруг были люди убитые, я бросился бежать и встретил еврея польского. Мы вышли из леса на опушку. Немцы нас заметили, и еще 4-х без оружия, они с вечера лежали.

Прошли дальше, встретили армию, а там дом, мы ищем еду, а там ничего нет. Американские военные ехали и нас накормили, дали хлеб и консервы. По-английски говорил один из наших попутчиков. Приехали в город, где были пленные немцы. Были мы в госпитале. 7-8 дней я был совсем никакой.

 9 мая, уже в другой больнице, встретили врача - венгра из Берегово, потом были еще в другой больнице. Потом лагерь, где были женщины и мужчины - евреи в основном. Американский лагерь, Зальцвегер, это в прошлом был женский лагерь, но мы туда не попали, а потом нас отвезли в русский лагерь, здесь были пленные фашисты. Мы туда не попали, потому что один офицер, русский еврей, нам помог. Потом поехали в чешские земли, потом в Будапешт, здесь регистрация, деньги дали, и потом в Прагу.

Собрался в Израиль, но узнал, что мама дома, вернулся в Чоп - встречали дяди, тети, сестры. Прайс Лейб - сапожник, Прайс Элмил портной - мои дяди. В 1946 году мама вышла замуж за Фиклера.

Дядя, Найбавер Мендл, не мог попасть домой, там были другие. Выкопал в саду золото, за ним следили, все забрали и арестовали. Потом выпустили его.

Мы с сестрой жили с мамой. Я работал портным в военном ателье. В 1951 году сестра замуж вышла. Она в Израиле умерла. В 1957 году я женился. Жена моя - учительница, умерла недавно. Сын и дочь очень хорошие, заботливые, имею хорошего внука.