1. Воспоминания Гелены Гершкович

Я родилась 8 мая 1922 года в селе Теребля Тячевского ра­йона. Отец, Шоломон, был предприниматель, занимался стро­и­тельством, организовывал постройку религиозных соо­ру­­жений.

Мама, Сара, была из большой семьи, у нее было 6 сестер и один брат. Дедушку звали Юткович Мотл, а бабушку – Гитл.

Через несколько лет мы переехали в поселок Тересву, где жили родители отца – дедушка был предприниматель. У них было пятеро детей, вместе с моим отцом. Помню хоро­шо дядю Тойве Гершковича – он умер в Израиле. И еще одна тетя была в Канаде. Имена всех не помню, но все же назову:  Ген­ци, Фрайде, Молке... это родные мамы. Дедушка Гершко­вич был очень состоятельным человеком, и в Тересве мы поселились в одном из 4-х его домов. После войны мне даже не разре­шили войти в эти дома и в сад, хотя там, наверное, остались какие-то вещи ро­дителей. В одном из домой устро­илось НКВД, МГБ, а в другом доме была уже школа.

Все мои родные жили большой семьей и очень дружно. Дети учились в горожанской школе. Я училась 5 классов в Тересве, а затем 5 классов в Тячево. Мой отец очень хотел, что­бы я училась, и отправил меня в Брно, в гимназию.
Но там я проучилась только год и вернулась домой, так как уже начали действовать антиеврейские законы, а значит евреям не разрешали учиться в гимназиях, университетах. Из бога­тых мы стали бедными, в один день все забрало госу­дарство и лишило всех прав. Отец заболел туберкулезом, по­вез­ли мы его лечить под Будапешт. Потратили последние деньги. Стали продавать землю за бесценок, чтобы как-то жить. Я пошла учить­ся шить. Но училась недолго. А после Пас­хи нас собра­ли и стали держать в гетто до самой депор­тации. Носили жел­тые звезды, обзывали нас, обижали по-всякому. Я пока находилась с больными, помогала, кормила, выхаживала. Так продолжалось две недели. Мне приснился сон, который скоро стал явью. Нас отправили в гетто в г.Мате Золка, оно находи­лось на еврейском кладбище. Было ужасно голодно, не давали пить. А потом погрузили в товарные вагоны и отправили в Освенцим. Шесть дней ехалибезводы и еды. Нет слов, чтобы описать этот ужас. Прибыли днем, ве­щи с собой, братики были с мамой,
а сестры со мной. Предчувствие опасности не покидало. Маму увели с братьями. В лагере свиреп­ствовал страшный изверг Мендель, который проводил опыты над узниками. Мы жили в бараках с трехэтажными нарами, спали по 3-4 человека. И снова сон. Приснилась мама и сказала: «Скоро пойдете все». И потом нас отпра­вили в рабочий лагерь за 3-4 км от основного. Одежда полосатая, обувь деревянная. Мы работали на фабрике, где изготавливали запчасти к оружию. У меня в лагере нашлась подруга еще из школы, она умерла в больничном бараке. А потом случился побег из лагеря одной русской. Ее искали двое суток, а нас выстроили на apel и держали все это время. Многие не выдерживали. Я очень боялась за младших сестер, так как подростков забирали для опытов. Но обош­лось. Сирену и Соню не тронули. Мы грузили готовую про­дукцию, это было ужасно тяжело. Заболела Сидонья. Немец-начальник приносил хлеб, помогал лекарствами, возил в больницу в город. Роза на немцев не работала. Не знаю, как ее не наказывали, но она очень была своевольная и непослуш­ная. Взяла тачку, сделала из тряпок куклу и устроила похо­роны Гитлеру. Через некоторое время нас перевели в Дахау. Везли поездом. Какой-то охранник смеялся, а Роза сказала, что он, как собака лает.

И освободили нас в вагонах. Кормили в немецкой семье. Несколько месяцев были в Будапеште, потом в Братиславе, получили денежные пособия. Там встретила своего будущего мужа. Вернулись в Тересву. Муж был учителем. Но в Тересве не было дома, работы. Муж уехал в Ужгород, где устроился бухгалтером. Потом мы переехали к нему.

Сидонья осталась в Тересве – муж ее из Севлюша, а мы, три сестры, пере­брались в Ужгород. Родные моего отца и моей матери были интернированы в Польшу и погибли в разных лагерях.

 

1. Воспоминания Сони Гершкович (в замужестве Абраш­кевич)

О нашем погубленном детстве мы действительно молчали и правильно, что мы скрывали. Я была на учредительном съезде бывших малолетних узников в Киеве в 1988 году. Основал «Союз бывших...» Лиханов – писатель, руководитель все­союзного Детского фонда. Делегатов было очень много (со всего Союза). Речь Ли­ха­нова была очень трогательная. Съезд длился 3 дня, по своему городу через все улицы были плакаты с приветствиями бывшим малолетним узникам. Все узники выражали радость по поводу того, что не надо больше молчать и бояться. Они рассказывали страшные вещи. Большинство узников, переживших ад, попали в советские лагеря на долгие годы (после всех мук и мечты вернутся домой), и все гово­­рили, что им было иногда хуже, чем в немецких лагерях. Многие показывали руки, где видно было, что они срезали кожу с лагерными номерами. И я решила рассказать о нас.

В конце мая 1944 года венгерские фашисты-салашисты (от имени их вожака Салаши), погнали нас на станцию. Они были очень лютыми. Кнутами били женщин, стариков, детей. Загоняли в товарные вагоны, считали людей, и если нужное коли­чество уже было, разрывали семьи, вырывали малых детей из рук ма­терей и пихали в следующий вагон. Никакие слезы не помо­гали. К счастью, мы попали в один вагон. Людей было много, боль­шинство стоя­ло. Я сидела на чемодане. Окошки малень­кие, дышать было нечем. В туалет не пускали, воды не было. Многие умер­ли в вагоне, был ужасный смрад. Так мы ехали 3 или 4 дня и прибыли в Освенцим. С трудом выбрались из вагонов. Все вещи и драгоценности остались в вагонах. Выст­роились в шеренгу по 5 человек. И двинулись вперед. Там выст­роились в ряд 6-8 эсэсовцев с огромными овчарками, а в середине доктор Менгель – ужас всех узников. Он осмат­ривал всех и кнутом показывал, кому в какую шеренгу идти. Молодых и здо­ровых отправлял влево, стариков, больных и детей – впра­во. Мою маму (42 года) отправили с нами влево, а двух бра­тиков – вправо. В той колонне была папина сестра с детьми и она обещала маме присмотреть за мальчиками. Когда мы тронулись, малый братик (6 лет) начал очень жалостно пла­кать и мама не выдержала. Она быстро сказала Ане (Гелене), чтоб берегла девушек, т.е. сестер, а малышам больше нужна мать. Она незаметно проскользнула во 2-ую ко­лонну к детям, и пошла по своей воле прямо в газовую ка­ме­ру.

Нас поместили в бараки, бывшие конюшни, в каждом бы­ло 1000 чел. Рассчитано было на 100 лошадей. Одно одеяло на 5 рук. Было так тесно, что повер­нуться на другой бок можно было лишь так, чтоб повернулись все одновременно. Но самая страшная мука была в том, что сидеть можно было только сильно согнувшись, и это было невыносимо. Мы были на самых низких средних нарах. Потом освободились более высокие нижние нары и мы перешли туда, т.к. там можно было сидеть. Но мы ошиблись, т.к. пол был глиняный, на нем чуть-чуть соломы и было ужасно холодно. Там я и подце­пила хронический цистит и пиелонефрит на всю жизнь. Эше­лон венгерских евреев готовили для работы на заводах. Еже­не­дельно врачи осматривали нас и отсеивали слабых, и мы шли на осмотр со страхом.

Очень страдали от голода. Утром давали кружку теплой во­ды (кофе) без сахара, на обед выдавали миску супа на пя­терых. Счастье, что нас было 5 сестер. Старались есть поров­­ну, а когда были чужие – доходило до драк. Ложек не давали, пришлось хлебать. Вечером опять давали кофе и кусо­чек хлеба.

Крематории работали круглосуточно, ведь это был ла­герь смерти. Пламя было не красным, а ярко оранжевым, а дым собирался в тяжелые, жирные, неподвижные, черные облака, которые висели в воздухе. Запах стоял тошнотворный. Под конец немцы давали мало газа (циклон Б) и в крематории кидали еще полуживых людей. До сих пор мысленно вижу мою молодую маму и 2-х братиков, таких желанных и любимых после 5-ти девочек, так и задыхаются от газа долго и мучи­тельно. Эта рана никогда не заживет. В 14 лет я была уже круглой сиротой.

Очень мы страдали из-за туалетов. Там был специальный длинный барак.
Я не раз обращалась к надзирательнице с просьбой показать меня врачу. Она отка­зывала, а Аня шла к ним опять, даже пощечины заработала. Это была красивая, высокая, стройная и очень жестокая немка. Мы и прозвали ее гадюкой. Наконец, она сказала Ане привезти меня. У меня, на правой щеке родинка, чуть выпуклая, телесного цвета. А тогда она была плоская, совсем черная (модницы клеили себе такие на лицо, это было в моде). Чехи называли это «znaménko krásy» (знак красоты). Она пришла в ярость и острым ногтем стала ее срывать с большой си­лой. Широкая, сильная струя крови потекла по щеке. Из чувства вины она направила меня к врачу. Меня сопровождали два солдата с автоматами, и женщина-узница из Берегова, которая работала в медпункте. Увидев врача, я испугалась. Он был похож на Ква­зимодо. Осмотрев меня, он сказал, что эта гангрена, и если бы пришла через полчаса, было бы поздно. Под конец войны наркоза было мало, и он привязал меня крепко к койке по рукам и ногам. Помню, что считала до трехсот пяти. Что дальше – не знаю. Операция длилась долго, и когда врач вывел меня, женщина, которая меня привела, кинулась на колени, обняла меня и плакала. Она сказала, что я так кричала, что даже стекла в прихожей звенели. Она думала, что надо мной совершали опыты или сдирали кожу для абажуров, сумок или перчаток. Для этого кожа годилась только с живого человека. Мы опять прошли с 3-4 км под конвоем автоматчиков. Врач оказался волшебником. В лагерных условиях у меня не было никаких осложнений и воспалений, и через день я была уже на работе.

От голода мы теряли последние силы, когда в очередной раз спасение пришло от Ани (Гелены). Ее взяли работать на кухню. Когда она съела одну вареную кар­тошку – упала в обморок. Шло время, по ночам она в чистой тряпочке стала при­носить тайком то пару картофелин, то пару морковок, то кусок хлеба с маргарином. Даже маргарин, растертый с сахаром, как для пирожных. Это была кухня для немцев, а нас почти не кормили. Не первый раз Аня спасала нас. Когда по прибытии нас регистрировали, Аня быстро шепнула мне, чтобы я сказала, что мне 16, а не 14. Она сказала, что иначе нас могут разъединить. Все время она давала мне часть скудного пайка, а когда немцы пришли в барак и сказали выйти всем до 16-ти, она схватила меня и не пустила. Их отвели в газовые камеры. И это не все... Когда Аня вышла замуж, взяла меня к себе, дала мне возможность учиться, заменила мне мать, это было уже в 1945 году.

Когда фронт приближался, нас отправили в Дахау для уничтожения, но не ус­пели это сделать. 4 мая 1945 года нас освободила 6-ая Американская армия. Нас перевели в чистую казарму. У каждого была своя койка с матрасом и подушка. Две недели нас кормили в офицерской кухне, потому что дорогу мы не выдержали бы. Потом нас отправили в Будапешт, было лето, поселили нас в школе, к нам приходили врачи, давали лекарства. Там мы были 2 месяца. И потом перевезли в Братиславу. Из Братиславы почти никто не вернулся в Закарпатье, уехали в США, Израиль, Бельгию, Голландию, Будапешт. Мы вернулись домой, никого не нашли из родных и близких. В нашем доме была пограничная застава. Нас близко не подпустили к нашим домам. Аня и Роза уехали в Ужгород, а мы с Сидонией пое­хали в Мукачево. Там помогал «Джойнт», «враждебная сио­нистская органи­зация», как нас учили. Жили мы у одной вен­гер­­ки, учились в школе, ходили в школьной форме и полу­чили от «Джойнта» все, что нам было необходимо, начи­ная от белья, и до учебни­ков. Мы учились в чешской, потом – в вен­герской школе. Обе­дали в столовой «Джойнта» –
в огром­ном сарае. Столы и ска­мейки стояли буквой «П». Поварихи были отличные, еда – вкусная. Никогда не забуду Пейсах 1946 г. Это был незабыва­емый праздник. Белоснежные скатерти, краси­вая сервировка, торжественная атмосфера. Я до сих пор пом­ню и благо­дарна людям, устроившим это. Я всю жизнь буду вспоминать, когда все семеро детей сидели вместе со своими родителями за семейным столом. После замужества Сидонии Аня забрала ме­ня в Ужгород, где выучила меня и где я стала специалистом с высшим образованием.

9.07.2000 г.