1. Воспоминания Тильды Галперт

Я, Галперт Тильда Игнатьевна, родилась в 1923 г. в г.Му­качево, в тогдашней демократической Чехословакии. Моя семья была типичной многодетной семьей. Жили мы на Ев­рейской улице (ныне улица Валленберга). Отец, Игнат Аккер­ман, занимался виноторговлей. Мать Гелена, рожден­ная Вайс, была домохозяйкой. Нас было 8 детей: 5 мальчиков и 3 дево­чек. Дедушка Вольф Аккерман и бабушка Голда жили в при­городе Мукачева – Паланке, занимались торговлей. Вокруг них царил мир патриархального уклада, и вся наша семья под­держивала еврейские традиции. В Паланке жили евреи в окружении швабов, но в то время проявлений антисе­митизма не было. Евреи жили нормально, имели свою сина­гогу, микву.

Я училась в чешской горожанской школе вместе с деть­ми других национальностей, общались дружно. Две сестры – Маргарита и Серена, а также брат Филипп – кончили торго­вую академию. Другие братья после горожанской школы ра­бо­­­тали и помогали содержать большую семью. Тяжело ста­ло жить после гибели отца. Его убил фана­ти­чный еврей во вре­мя молитвы в мука­чев­ской большой синагоге за то, что моя сестра Сере­на вышла замуж за «гоя». Это было в 1937 го­ду.

В 1938 году Мукачево было оккупировано фа­шист­ской Венгрией. Брат Филипп эмигри­ровал в Англию, где во время войны воевал в составе Чехословацкого корпуса. Сестра Се­ре­на­ с мужем эмигрировали в Советский Союз. Брат Арон пере­шел нелегально границу в Со­вет­ский Союз, попал в ГУЛАГ, где впослед­ствии и погиб. Брат Давид жил с женой и ребен­ком в Мукачеве, сестра Маргарита с сыном (муж ее Вайс Адольф тоже эмигрировал в Со­вет­ский Союз) жили отдельно. Остались дома мама, брат Герши, я и брат Самуил. Во время вой­ны братьев Давида и Герши призвали в рабочий батальон, где и погибли на восточном фронте, под Воро­не­жем.

В 1939 году я пошла работать на фабрику Рота (мне было 15,5 лет) и до самого создания гетто в 1944 году там работала. Мой брат Самуил учился в столярной мастерской. Мама зани­малась перепродажей гусей, которые привозились из города Кишварда.

Несмотря на проделки фашиствующей молодежи, в городе было относительно спокойно. Но в марте 1944 года Закарпатье оккупировали немцы. 16 апреля было создано гетто (в Мукачево их было два). Я с мамой и младшим братом стали узниками в одном гетто, а сестра Маргарита с семьей брата Давида были в другом гетто, общаться не могли. На нашей одежде были нашиты желтые кружки. Продо­вольственные карточки у нас забрали, жили мы впроголодь, питались картофелем и горохом.

На выходе из гетто были сооружены ворота, стояла стража, но внутри гетто поря­док охранялся членами еврейского совета. Первое гетто было на Еврейской и окружающих улицах, второе – по ул. Духновича и вокруг базара до дома раввина.

В нашей квартире стало тесно от новых жильцов. Во дворе работала колонка, было освещение и топливо из остатков. Мама запасала фарфеле из оставшейся муки, уже тогда поговаривали, что нас заберут в рабочие лагеря. В гетто было тревожно, у всех было подавленное настроение.

Самым печальным для всех нас был день, когда венгерские жандармы вошли утром в наши дома, выгнали нас на улицу и в строгом порядке под охраной жан­дармов погнали на кирпичный завод по улице Береговской. Грубые окрики жан­дармов сопровождали нас. Мы с мамой и братом держались вместе. На кирпич­ном заводе мы уже были безымянной толпой, без документов. Не помню точно, сколько дней мы там провели. Каждый день определенное количество людей отво­дили к железнодорожной ветке, где их, как скот, загоняли в скотские вагоны и отвозили в неизвестном направлении. Когда очередь дошла до нас, мы старались быть вместе с родственниками и друзьями. Сидели мы на полу тесно, ни еды, ни питья, даже не знаю, сколько мы еха­ли. Прибыли мы в лагерь Освен­цим.

Нас эсэсовцы стали грубо вы­гонять из вагонов, там уже был глав­ный палач доктор Менгеле, который сортировал людей – молодых напра­во, старых и детей налево. Сказали, что кто идет налево, их будут маши­нами везти к месту жительства. Мы с мамой обнялись и пошли врозь. Нас погнали в баню, остригли нам во­лосы, мы кое-как помылись, дали нам чужие поношенные платья и обувь и загнали в большие бараки, по тысяче людей в один барак, разместили на трех­этажных нарах, как селедку в бочке.

Когда утром нас выгнали на плац для подсчета, надо бы­ло выстроиться, по пять человек в шеренгу, это называлось аппель. Это делалось дважды в день, рано утром и вечером, и стояли мы по 2 часа. В нашем бараке старшей была сло­вац­кая ев­рейка Анча. Она была в лагере с 1942 года и стала жестокой, циничной, грубой. Ког­да мы стали спрашивать, где наши родные, она показала нам на огромную трубу крема­тория и сказала: «Там, в дыму ваши родные!» Когда мы это услышали, мы не хотели больше жить. С моей подружкой Фридой нашли на дворе ржавое лезвие и решили покончить с собой. И тут нас построили и перевели в соседний лагерь «Ц» и лезвие потерялось. Видимо, так было суждено нам. Хотя выжить на маленьком кусочке хлеба с опилками и по­хлебке из брюквы было очень тяжело, молодость брала свое. Мы бесцельно бродили по лагерю, но не дальше заборов под электрическим током. Были случаи самоубийства, когда бро­сались на забор. Когда приводили новые транспорты, нас заго­няли в бараки – это называлось блокшпере. А транспорты приходили ежедневно. Мы видели пламя из трубы крема­тория и в душе все время жил страх. Иногда удавалось по­мыться в бараке «вашраума» – из тонкой трубы капала через отверстия вода. Рядом с нашим бараком был барак «ревир» – это был лазарет, куда ложили больных и ослабших. Их никто не лечил и больные умирали пач­ками. Умерших выкладывали на двор и забирали раз в день. И мы ходили там же. Это был ужас!

Три месяца мы там промучились. Потом было внеоче­редное построение на аппель нашего барака. Из нас выб­ра­ли 150 женщин, мы помылись и переоделись в другую одежду и нас отвезли в новый рабочий лагерь «Райхенбах». Мы работали­ на заводе «Гаченук», нас под охраной эсэсовок водили из лагеря на завод, каждый день топали в деревянных ботинках по полтора часа; особенно было мучительно зи­мой в сне­гу, снег налипал на деревянные подошвы, но нас гнали: «шнель, шнель, лоз …».

Работали в цеху, наш мастер герр Бауер был очень поря­дочный, не эсэсовец, зато охранники эсэсовцы – хорваты, вла­совцы – были грубы и жестоки. Был один солдат Ганс, эльзасец (полуфранцуз), он нам разрешал красть картофель из охраня­емого бурта.

Ближе к весне, когда приезжали за продукцией завода (радиоаппаратура) солдаты вермахта, уже немолодые, шеп­тали нам: «Скоро будете свободны!» Среди нас были военно­плен­ные итальянцы, они не были за решеткой и иногда нам подкидывали куски мыла, нитки, иголки. Такое не забывается.

2 мая 1945 года на заводе был траурный митинг для немцев по Гитлеру, так мы узнали, что его уже нет. Но до 7 мая мы еще работали. 8 мая исчезла охрана лагеря, и мы оказались на свободе. Мы все выбежали на дорогу и увидели советские танки. Мы к ним подбежали, и они кричали нам: «Война капут, Гитлер капут!» Мы поселились в квартирах удравших от советских войск фашистов. Через две недели Чехо­словацкий Красный Крест прислал за своими гражда­нами (а мы себя считали таковыми) 2 грузовика с охраной чешских солдат, привезли в пограничный город Трутнов, поселили в гостинице, кормили. И вот началось наше двухне­дельное путешествие домой, через Братиславу, Будапешт, Чоп. Возвратились на пустое место: дом, в котором жила наша семья, развалили, наверно искали спрятанные «богатства».

В Освенциме погибли моя мама, старшая сестра с сы­ном, жена брата с сыном и младший брат.

В марте 1947 г. вернулся из Советской Армии мой друг Эрнест Галперт, бывший узник концлагеря и доброволец Советской Армии. В апреле 1947 года мы поженились и с тех пор мы вместе. У нас два сына, которые никогда не видели своих погибших в концлагере бабушек и дедушек.

2. Воспоминания Арона Галперта

Я родился 20 июня 1923 г. в г.Мукачево. Имя мое Арон, дома меня называли Ари, в чешской школе меня звали Арношт и при венграх я был Ерне. Теперь я Эр­нест Галперт. Фамилия Галперт (как и род наш из Польши) от фамилии Галь­перин.

Отец, Ешуа Галперт, был мелким торговцем, мать, Перл, домохозяйка. Семья была среднего достатка. Еврейские традиции соблюдались. Жизнь в тридцатые годы в буржуазно-демократической Чехословакии была для евреев спокойной, свободной.

В городской чешской школе были еврейские классы для мальчиков и девочек, но мы мальчики еще учились и в хэдере. Распорядок дня был очень строгий:
с 6 утра хэдер, потом школа и снова хэдер. В школе учились на чешском языке.

Мукачево было центром еврейской жизни в области. Здесь жил и вел активную деятельность известный в религиозном мире раввин Лазар Хаим Шпиро. В городе бы­ло много синагог, была еврейская улица Юда Галеви. В Мукачеве жило около 15 ты­сяч евреев. Развивались сионистские организации, молодежные объединения.
В партиях Мизрахи, Бетар, Шомер а Цаир старались привлечь еврейских парней и деву­шек новыми идеями, пели песни, танцевали. Еврейская молодежь общалась между собой.

После начальной школы поступить учиться в гимназии у меня не было средств, и я пошел работать. Мне было
15 лет, учился на механика в мастерской, где ремон­тировали велосипеды, швейные и пишущие машинки и другую быто­вую технику. В 1938 году Закарпатье оккупировало вен­герское фашистское государство. Свобода для евреев кончи­лась.
1939–1944 годы были очень тревожными. Ок­ку­па­ционные еврейские законы ограничили еврейское образование, права и патенты на хозяйственную деятельность. С 1939 по 1944 год действовали антисе­митские указы, и евреи жили под гнетом, страхом и бесправием.

В 1941 году я перешел работать на фабрику бумажных изделий фирмы Рот. Работал механиком по ремонту обо­рудования. Нам выдавали карточки на продукты питания, но потом евреям перестали их выдавать. До 1944 года мы ходили на работу свободно, но часто бывали облавы с избиением ев­реев.

Отец в первую мировую войну воевал, служил в австро-венгерской армии, попал в плен к русским. Он рассказывал о жизни в Венгрии и мы вначале думали что будет хорошо, но вскоре поняли, что это уже не та страна.

Отца забрали в рабочий батальон строить оборо­ни­тель­ную линию Арпад. А меня вместе с 20-летними евреями вывезли в рабочий лагерь в Трансильванию, в местечко Дитро. В этот же день начали в Мукачеве создавать гетто. Это было в ап­ре­ле 1944 года, когда немцы оккупировали Венгрию. Всем евреям приказали носить желтую звезду.

Работа в лагере была каторжная. До­бы­вали камни в карье­­ре и грузили их на же­лез­нодо­рож­ные плат­­формы. Над­­смотрщики – охра­на – издевались, по­го­ня­ли нас. Мушт­ра была невыно­симая, кор­ми­ли пло­хо. На рабо­ту ходили пешком по 6 км вго­ру. Работали боси­ком и осколки кам­ней царапали, ре­зали ноги, они распухали, покрывались язвами. Руководили работами немцы из военной орга­низации ТОДТ. Среди них был один, просто зверь, Макс – его контузило под Сталинградом, этот был готов убить за любую ошибку или остановку в работе.

Работа очень изнуряла, но молодость не могла только страдать. Мы старались приспособиться, схитрить. Грузили камни на очень высокие платформы. Одна платформа на 6 че­ловек. Мы ложили камни как печи – два на расстоянии и од­ним закрывали, а сверху присыпали более мелким камнем. Оставалась пустота, а мы быстрее могли немного отдохнуть. Но когда узнали об этом на разгрузке, нас за это очень сильно наказали. Заставили стоять часами в ужасно холодной воде речки Марош. Не знаю, как мы это выдержали. Со мной были очень хорошие друзья Веймар Кроо, Филип Айздерфер, Ени Готесман, Шели Рупп, Куне Робинзон и еще многие другие.

Дальше мы строили железную дорогу. Носили рельсы на плечах, а это было не менее тяжелая работа, ведь люди были разного роста, и вес распределялся неравномерно, вы­со­ким было страшно тяжело.

Но настоящий ад мы испытали, когда носили шпалы, они были деревянные и пропитанные смолой. Был июнь, солнце пекло, смола текла по голому телу, обжигала. Пробо­ва­ли смывать водой, получались раны. Страшнее мук в моей жизни не было.

При этом мы не голодали. Здесь кормили нас сносно. На 5 человек была буханка хлеба, баланда, сало или колбаса. Мы придумали систему, как поделить хлеб на равные части. Каждый день хлеб резал другой по очереди. А тот, кто резал, брал из порезанного последним. Так получилось справедливо.

В государственные праздники мы получали на обед гу­ляш, овощи, фрукты, галушки с маком (я их до сих пор очень люблю). Вода была – пей сколько хочешь. Медицинский пункт был. Мне даже нарыв там вскрывали. В вермахте были отдельные офицеры более человечные. Мы не знали их имен. Они скрывали от нас. Но их помощь забыть нельзя. Был один солдат, рабочий из Берлина, который нам делал поблажки. Если не было поблизости охраны, так он поднимал палку – это означало, что можно немного отдохнуть. Рабочим лагерем командовал офицер-врач, очень хороший человек по натуре. Жаль, что не запомнил его фамилию.

Когда в Ясиня появились первые отряды Красной армии, нас перевезли в город Сомбатгель. Там нас поместили в казар­мы вместе с советскими военнопленными. Здесь властвовали фашисты-салашисты. Они были очень жестокие. Многих из нас замучили до смерти. Здесь мы работали по очистке желез­ной дороги после бомбежки. Кормили сносно.

В январе 1945 года с приближением советских войск нас перевезли в Австрию в концлагерь Шахендорф, на строи­тельство военно-оборонительных сооружений. Охрана со­стоя­ла из хорватских эсэсовцев – добровольцев Усташа. Они были еще более жестоки к нам, чем немцы.

При передаче нас немцам, нас очень тщательно обыскали и все у нас забрали. Однако мне удалось сохранить маленький альбомчик с семейными фотографиями, фото моих родных и друзей.

В Шахендорфе строили противотанковые рвы, работали в жиже из снега и глины. Траншеи были выше человеческого роста, и глину выкидывать не было сил. Кто не мог, того забивали до смерти. Одеты были в лохмотья, мерзли. Спали в сараях на трехэтажных нарах, лежали густо, как селедки. Почти полностью пере­стали кормить. И началось массовое заболевание тифом. Каждый день умирали люди, и их вывозили повозками в лес и просто зарывали. Только здесь я узнал от же­лезнодорожников, что делается в Освенциме. В последний день, когда из
100 че­ловек мы вышли на работу только 6 человек, нас уже охраняли пацаны из гитлерюгенд. Они баловались фауст-патронами и нас пугали ими.

И здесь уже и я заболел. Лежал в сарае с высокой температурой в полуобмо­рочном состоянии. Слышал только, мой двоюродный брат Ари шептал мне на ухо, что немцы эвакуируют лагерь и всех узников погонят на запад. Кто останется в лагере, будет сожжен вместе с сараем. Просил меня встать и идти на постройку. Но я не мог даже двинуться с места. Мы расцеловались, и он ушел в смертный ход. Многих уставших на дороге расстреляли прямо на месте.

Очнулся я от крика: «Здесь русские!». Я встал, как будто и не болел. Охраны не было. Мы, оставшиеся в живых, пошли через линию фронта. Шли, взявшись за руки, и уже ничего не боялись. Дошли до Сомбатгелья, и здесь советский патруль загнал нас на стадион вместе с пленными эсэсовцами, у нас не было документов о том, что мы евреи из концлагеря. Когда шли уже в колонне в центре города, мы,
четыре друга, решились и удрали из колонны через какой-то двор. Здесь в одном пустом доме мы нашли манную кашу, и ели её, как будто в жизни ничего лучшего в мире нет. Здесь мы немного отдохнули и двинулись в путь домой. Остановили нас на посту НКВД. Были мы в венгерских шинелях, и это насторожило постовых. Обыскали нас, вшивых и больных. У меня нашли мой альбомчик, и это спасло нас. Отпустили.

Добрались до Будапешта. Перед мостом охрана нас остановила, и мы снова были задержаны комендатурой. Здесь помог нам выбраться один советский офицер-еврей, он показал нам дыру в заборе, и мы удрали.

В Будапеште уже работала еврейская община. Она нам много помогала. Офор­мили нам документы, и мы добрались до Мукачева. Дома никого из родных нет. Это было в апреле 1945 года. Война еще шла, и я решил пойти добровольцем в ар­мию, участвовать в освобождении тех, кто еще остался в живых. В комендатуре с трудом добился, чтобы меня, истощенного, приняли. Но добился. Отправили меня в город Рабка в Польше, а здесь война кончилась. Воевать уже не успел. В армии меня хорошо поддерживали, кормили и лечили. Научился я русскому языку.

Из армии написал своему родственнику свой адрес, после того получил письмо от моей подруги Тильды, которая ждала меня с апреля 1944 года до апреля 1947 года. После демобилизации мы поженились.

Мои родители и многие родственники, друзья не дожили до освобождения. Две сестры, Ольга и Йона, пережили Освенцим, живут в Израиле.

Своим детям мы долго не могли рассказывать о прожитом. Когда уже выросли, только тогда мы им с большим трудом говорили о том, что мы пережили в годы Холокоста.

Воспоминания очень горькие, без слез не обходятся. Но, мы с женой считаем, что рассказывать надо.